Создай анкету
или
войди через социальную сеть

TERRA INCOGNITA

Общие интересы, Открытое сообщество, Создано 05.01.2017
Всего: 362 участника
Сейчас онлайн: 25 участников

Умиралище


Самый страшный в моей жизни сон был жутко будничным и прозаичным. Но не в пример кошмарам с падающими самолётами, чудовищными змеями и прочей фигнёй, что благополучно забываются на другой день, врезался прочно в память.

Меня, лежащего пластом в плену какой-то небывалой слабости – смертельной, как откуда-то доходит, везут в старой и тряской «скорой» в «умиралище» – место, где люди расстаются с жизнью. И я ещё с тайной надеждой думаю, а вдруг мне это только снится? Хотел даже протереть глаза, но руки не шевелятся, и по детальности картины в стиле гиперреализма вижу, что не снится ни фига, всё так и есть.

Рядом жена и дочка с печальными, но несколько пригашенными фатализмом дела лицами, дескать и жалко батьку, да везти на погост! Мне хочется что-то им сказать, но губы тоже не шевелятся, и чувство страшного, уже безвыходного одиночества сжимает всё внутри.

Тут наш рыдван перестаёт трясти, я понимаю, что вот и приехал, отчего последние, наверное, на этом свете слезы душат меня и, со внезапным в слабом теле жаром, льются по щекам. Но никто этого уже не видит, потому что истуканы-санитары берут носилки со мной и вносят в сумрачный зал с каменными, как в бане, лавками, на которых лежат такие же, как я, полупокойники.

Один санитар бросает походя другому:
– Куда этого сваливать?
– Да вот сюда!

Меня ссыпают на пустую лавку, а тем временем жена с дочкой у конторки при входе возятся с какими-то бумагами. По залу ходят те же санитары в грязных халатах, там и сям над умирающими стоят бедные родственники и, отстояв недолго, удаляются. Кто-то уже отдал концы, кто-то вот-вот отдаст. И время равнодушным тараканом ползёт к моей кончине.

Я как сквозь какую-то сознательную вату испытываю два главных ощущения. Одно – что все это не так, неправильно, где-то сидит дурной подвох, с которым я б уж разобрался, будь чуть больше сил. Прошёл бы по всем коридорам, поднял шум, потребовал лицензию, но не могу не только рукой или ногой, даже губой пошевелить, а они, сцуки, пользуются этим!

Ну, а другое, вытекающее из всей накатанной канвы, что всё идет по заведённому порядку; скорей всего есть и лицензия с такими подписями и печатями, против которых уже не попрёшь. И этот заведённый и рутинный ход всего как-то смиряет мой исходный ужас.

Раз надо, значит, надо. Все не вечны и должны когда-то сгинуть, рано, не рано, а влип – и уже не отлипнуть.

Тут, наконец, списав меня со всех былых счетов, подходят жена с дочкой постоять тоже надо мной, но, кажется, делают это скорей не для меня, а для того же заведённого порядка. Что-то друг дружке говорят; я ещё слышу, но уже не понимаю их и не пытаюсь понимать. Моя ладья, увы, уже отчалила от их стены.

Вдруг раздаётся дочкин телефон, и она, прикрыв его ладошкой, говорит какому-то живцу: «Ну, всё, потом перезвоню, давай!».

Но мне от этого ни капли не обидно, даже хорошо, что её жизнь, так кстати отпочковавшись когда-то от моей, продолжится и после моего ухода. И опять хочется, уже в полном смирении с судьбой, расплакаться на посошок и уйти с душой, навзрыд. Но слёзы что-то больше не текут, и пока я силюсь выжать их, подходит чёрствый, как казённая бумага, санитарный бригадир.

– Ну всё, простились, и на выход.

И только что улегшийся протест опять восстаёт во мне неугомонным ванькой-встанькой. Я хочу крикнуть: «Ты сам уйди! А вы пока не уходите!».

Но рот скован, я ещё надеюсь, что мои провожающие не послушают его, но они с какой-то общепринятой покорностью порядку, который меня уже ничуть не утешает, покидают зал. И я в нём остаюсь совсем один с горьким признанием той истины, что каждый умирает в одиночку.

Теперь, за удаленинм всех душевных блох, меня заботит лишь одно, как всё-таки случится моя смерть? Как я сам ощущу её и как это произойдет технически?

Моё постыдно беспомощное тело переносят в другой зал, где уже никого из посторонних и где всё, видимо, и происходит. Но как именно?

А, вот как. Тут тела пакуют в чёрные мешки на молниях, как при отправке трупов с ДТП, оставив лишь просвет над лицами. В них и доумирают ещё недоумершие. Тогда санитары до конца застегивают молнии и сносят эти упаковки к транспортёру, вроде аэровокзального, который отправляет их в тартарары.

Только я вижу с изумлением, что бардака и неразберихи здесь не меньше, чем в наружной жизни. Вдруг молодая девка с белым, но ещё живым лицом расстёгивает свой мешок, и она вся голая. Вскакивает с лавки и, как с перепоя на чужой квартире, озирается по сторонам.

И у меня шальная мысль, а ведь и я ещё не сдох! Может, пока рядом никого, что-то замутить с ней напоследок? Тем паче долго, на исходе такой пьянки, не придётся уговаривать.

Но оглянуться не успел, как к ней подходят двое санитаров, дают ей по башке, она падает, и её застегивают с головой. И это меня живо остужает. Ну да, не то время и место, и даже устыжает: вот ты болван, уже на полумертвую позарился!

Следом вновь охватывает безысходная тоска перед конвейером, с которого мне не сойти уже иначе, как в мертвецком виде. Я жду-жду, когда совсем отдам концы, чтобы скорей покончить со всем этим скверным делом. Но все эти всплески перед вечным, как перед обычным, сном, когда вязкая дрёма гасит мысленную лампочку, меня как-то некстати растормошили. Той ватной отупи, в которой я попал сюда, всё меньше и меньше, и другое начинает волновать больше и больше.

Я понимаю, особенно после того, как на моих глазах добили ту шальную девку, что обратного пути отсюда нет. Но если я сейчас не доумру, то как, живьём что ли, меня зашьют в этот мешок? В страхе чего я сам хочу скорей уснуть, как когда завтра вставать ни свет, ни заря. Как перед сном опять же, когда ищешь поудобней позу, хочу повернуться набок, но не даёт этот мешок, в который меня уже как-то незаметно упекли. Ещё усилие, и оно вконец сгоняет с меня всякий сон.

И тут я с новой жутью в сердце сознаю, что умирать нисколько не готов. Но как тогда быть с этой уже зажевавшей меня процедурой? Что делать? Ужас! Караул!

Украдкой, чтобы тоже не схватить по голове, я выбираюсь из своего мешка и встаю, хоть и нетвёрдо, на ноги. Но просто улизнуть из умиралища, в которое я всё же, знать, неспроста попал, мешает одна мысль. А вдруг все эти превращения какая-то аномалия в моём отравленном смертельной палочкой мозгу? Вот выйду в тот предбанник, откуда ещё, может, не ушли мои, а там меня, уже отпетого покойника, сочтут каким-то монстром, зомби! Как пьяный в доску кажется себе трезвым, как стекло, а для других свинья свиньей!

Поэтому я тихо крадусь к смежным комнатам и в одной из них натыкаюсь на бригадира, который сидит за столом с водкой и жарит в топке, где жгут нашего спёкшегося брата, краковскую колбасу. На ней шкворчит и лопается шкурный жир, кругом царит какой-то жуткий, явно не колбасный смрад.
– Эй, ты куда? – встаёт он навстречу мне, вытирая сало с губ, такой великий, как боксёр, бугор, способный одним махом уложить ещё довольно слабого меня.

Я с эдаким подлым придыханием слабейшего лопочу:
– Да я только спросить хотел.
– Чего?
– А сколько тут на умирание даётся?
– Ну, минут десять. В принципе это не я решаю, такой норматив.
– А кто за десять не успеет? Тогда что?

И он отпускает фразу, от которой у меня мурашки с топотом слонов проносятся по вновь ожившему загривку:
– Ну, так зашьют, и там уже все дохнут. Иди, ложись.

Как на экзамене, когда ни в зуб ногой, я лихорадочно ищу какие-то окольные слова, чтобы продлить беседу, но он, гад, уже понял, что я только морочу ему голову. И зовёт своих, а ну, спровадьте этого обратно.

Двое из них хвать меня, и в их железных лапах я опять без рук, без ног. И, в ужасе от того, что я впрямь ожил, что никакой не монстр, не зомби, что складно думаю и говорю, а меня сейчас угробят по чудовищной ошибке, я им ору:
- Хорош живого хоронить! Сейчас же отпустите!

Они глухи к моим воплям. Я чую, что мой шанс один – найти такие задушевные слова, чтобы сломать эту их галочку; но вижу, что у них душ нет, это и не люди вовсе, а сами тупо выполняющие их задачу зомби. Хотя, если похожи на людей, значит, когда-то ими были.

Вдруг я смогу их пробудить – и я опять ору:
– Ребята! Ну договоримся по-людски! Сейчас с собой нет, завтра занесу, клянусь!

Хотя где-то в мозжечке сидит, что если только вырвусь, хрен чего им дам, и хрен потом они меня достанут! Но пока я всё это кричу, они уже успели снести меня до прежней лавки и обуть в тот же мешок.

И один другому говорит:
– Слышь, что-то разорался парень! А ну, тресни его головой об лавку!

Тот хвать меня, и хочет треснуть так, чтобы уже вовсе не собрать мозгов. Я упираюсь что есть сил. Тогда они вдвоём берутся за меня. Мне уже не страшно ни смерти, перед которой я сам сдулся пять минут назад, ни готовой размозжиться головы. Но вызывает бешеный протест вся эта незаконность ритуала, оказавшегося чистым произволом.

Сопротивляясь всеми клетками, вскипевшими, как жидкость в закороченном аккумуляторе, я ору истошно:
– Эй, там, наверху, спасите! Помогите!

Но там, где тоже никому ни до кого, меня не слышно. И уже ясно, что мой аккумулятор вот-вот сдохнет, и меня всё-таки вложат головой об лавку…

Тут я просыпаюсь в поту и ужасе, что ещё чуть–чуть, и мог бы вовсе не проснуться. В ушах ещё стоит мой дикий крик. Я вскакиваю на постели, понимая окончательно, что всё это мне лишь приснилось.

Но как бы дальше ни хотел забыть этот неладный сон, пошаривший какой-то жуткой лапой по моей душе, не забывается всё почему-то...

(с)
Кто читал?
Поделиться:
Другие записи
2

Комментарии2

0
Игорь, 34 Ташкент
# ×
23 апреля 2018 в 04:36
Бюрократия ( в самое широком смысле слова) - самое страшное что есть на свете
0
Ветер, 56 Москва
# ×
23 апреля 2018 в 05:31
😨 приснится же...(
Ваше имя
Эл. Почта
Перейти к знакомству
Дружественные сообщества
Администрация
Татьяна 🍒, 73Саратов Администратор
Серов, 61Херсон Модератор
Дмитрий, 54Москва Модератор
Бесплатный сайт знакомств 24open.ru – бесплатные мобильные знакомства в Москве и других городах, блоги и дневники.